84. Доклад 1

Из Оптиной пустыни меня отец архимандрит Ксенофонт не отпускал и сказал: «Мы тебя воспитали и образовали, и ты оставляешь нас». Жалко было и мне оставлять Оптину с ее Богодухновенными старцами, и я тихо ответил, что так благословил Владыка и отец архимандрит Венедикт просит, так как у них регента нет, и вот уже за мной приехал посланник от отца Венедикта: «Итак, дорогой батюшка, сказал я, простите и благословите на новое место, а если что не поладится, тогда не откажите принять меня обратно в свое словесное стадо». Интересным здесь кажется привести воспоминания об архимандрите Ксенофонте современника и очевидца — митрополита Вениамина Федченкова: »...Вспомнился и отец игумен монастыря... его звали Ксенофонт... Это был уже седовласый старец с тонкими худыми чертами бледного лица. Лет более семидесяти... Мое внимание обратила особая строгость его лица, даже почти суровость. А когда он выходил из храма боковыми южными дверями, то к нему с разных сторон тянулись богомольцы, особенно — женщины. Но он шел поспешно вперед, в свой настоятельский дом, почти не оглядываясь на подходивших и быстро их благословляя... Я наполнился благоговейным почитанием к нему... И вспоминается мне изречение святого Макария Великого, что у Господа есть разные святые: один приходит к Нему с радостью; другой — в суровости; и обоих Бог приемлет с любовью». А вот что сообщает протоиерей Сергий Четвериков об отце Ксенофонте: «Ксенофонт, архимандрит и настоятель Оптиной пустыни, смиренный, строгий, молчаливый и благоговейный хранитель оптинских преданий, из крестьян». Из краткого диалога, который состоялся между отцом настоятелем и Василием, заметно, что отец настоятель был огорчен отъездом смиренного послушника, который тоже с сожалением и не без тревоги и трепета расставался со своей духовной родиной — Оптиной, и как любящий сын просил бы своего родителя не оставить его в случае нужды, так и он просит не забыть его в трудных обстоятельствах, если таковые с ним приключатся. И в то же время ясно видно, что главный урок Оптиной — послушливость воле Божией, выражающейся через слово Владыки в данном случае, им усвоен как непреложный закон духовной жизни и шествия стопами Господа, жизнь Свою без остатка вручившего Отцу Небесному.